Название: Философия для специалиста - учеб. пособие. (Т.О. Бажутина)

Жанр: Философия

Просмотров: 3461


План

 

Категория «человек».

Философская антропология.

Проблема происхождения человека.

Человек и общество.

Человек и культура.

Категория «человек». Феномен человека является центральной проблемой большинства философских учений на протяжении всей истории философии, однако решение этой проблемы до сих пор чрезвычайно неудовлетворительно с точки зрения перманентного наличия взаимоисключающих антропологических теорий и концепций.

Homo sapiens, Homo faber, Homo ludens, Animal ridens... Исследование родовой сущности человека, т. е. того главного, существенного, не зависящего от исторических этапов и конкретных условий общественной жизни, но одновременно и объединяющего и отличающего от животных признака (или комплекса признаков), представляется важным прежде всего потому, что знание этого «главного» о человеке, «сущностнообразующего» в человеке, открывает те возможности, которые могут быть поставлены наукой как цель и задачи общественного развития.

«По Демокриту, человек – «микрокосм» – малый мир, повторяющий в менее совершенном виде космос.

Протагор утверждал, что «человек есть мера всех вещей».

Платон считал, что человек – это комбинация разнородных начал: души и тела.

Аристотель, соглашаясь с Платоном, настаивал на взаимопредназначенности души и тела и характеризовал человека как Animal ridens (смеющееся животное).

Пико делла Мирандола рассматривает человека как единственное существо, которое способно произвольно развиваться и свободно формировать свое бытие.

Декарт считает единственным свидетельством человеческого существования – мышление. Его формула – Cogito ergo sum (я мыслю, следовательно, существую).

Спиноза утверждает, что тело человеческое не более чем автомат, машина, а душа и есть сознание.

Франклин определяет человека как «животное, производящее

орудия».

По Канту, человек есть существо, принадлежащее двум мирам – миру природы, где он подчиняется естественной необходимости, и миру свободы, где он выступает как нравственно самоопределяющееся существо. Кант восклицает: «Что я могу знать? Что я должен делать? На что я могу надеяться?» Ответ на эти вопросы, по логике Канта, и есть ответ на вопрос «Что такое человек?».

Гете подчеркивал равенство мышления человека в сфере фантазии и сфере чувств («Мышление – только сон чувств»).

По Гегелю, человек – представитель всеобщего идеального начала – духа, разума.

Фейербах считал, что в отличие от животного, которое ограничено в способе существования, человек универсален, обладает индивидуально-коллективной родовой сущностью, и решающее значение придавал любви в человеческих взаимоотношениях.

Шопенгауэр и Кьеркегор признавали главным признаком человека волю, волевой акт, которым человек «рождает самого себя».

Шелер определял отличие человека от животных способностью человека отрешаться от давления биологических потребностей.

Дьюи полагал, что деятельность человека и определяет его понимание.

По Кассиреру, человек – это существо, создающее специфические формы выражения – символические системы культуры: язык, мифы, религию, искусство, науку.

Марксизм рассмотрел человека как общественное существо, представляющее собой высшую ступень развития животных организмов на Земле, способное производить орудия труда и использовать их в своем воздействии на окружающий мир и обладающее речью, сознанием и мировоззрением». Все эти определения сводятся к одному: попытке зафиксировать в слове специфическую сложность человеческого бытия и его качественную преемственность и, одновременно, новизну в сравнении с непосредственным животным существованием.

Все эти определения фиксируют действительные качественные отличия человека от животных. Но сущность может быть выражена только через указание на основополагающий признак; существование множества оснований определения человека указывает лишь на то, что в этих определениях зафиксированы специфические проявления сущности человека, но не она сама. Множественность определений указывает также и на то, что процедура определения человека слишком сложна в силу сложности самого предмета определения. Не будет преувеличением сказать, что человек представляет собой наиболее сложный объект исследования. И эта сложность проистекает из многих обстоятельств.

Человек одновременно принадлежит к нескольким мирам: миру материального (телесного), миру общественного (основу которого составляют специфические коммуникации материального и социально-психологического плана) и миру духовного (миру сознания, фантазии, разума, интуиции). С одной стороны, человек подчиняется биологическим законам и как телесно-материальное образование подвержен вещественным и энергетическим воздействиям, поэтому ведет себя достаточно запрограммированно в инстинктивно-биологическом отношении. С другой стороны, человек обладает сложной структурой изменений интеллекта и эмоций (которые в их динамически-неравновесной совокупности принято называть сознанием), а также способен осознавать и свои жизненные цели, и факт своей смертности, а потому –

сознательно-произвольно строить жизненную стратегию на всех уровнях своего существования.

Человек – интуитивно ясным для любого мыслителя образом – эволюционно дал реальности новое качество; но новое качество как форма реальности – это прежде всего способ воспроизводства структуры изменений некоторого качества в пространстве и во времени. Вероятно, правомерно попробовать выявить человеческую сущность и через отношение человека к движению в единстве его.

Аминокислоты и основания, объединившись в макромолекулы, дали реальности свойство редупликации. Макромолекулы, отгородившись мембраной, дали жизнь клетке с ее свойством деления. Клетки, объединившись в организм, сформировали качественно новый способ самовоспризводства: размножение. Но человек как биологическое существо на первый взгляд воспроизводит себя старым животным способом. Однако открытие последнего времени, геном человека, который парадоксальным образом, вопреки ожиданиям ученых, в своем количественном выражении (31 тысяча генов вместо ожидаемых 90) оказался подобен геному дождевого червя, заставляет предположить, что качественное биологическое своеобразие Homo sapiens определяется специфическим структурированием себя в пространстве и во времени, т. е. – качественно новым способом самовоспроизводства себя как вида прежде всего через незавершенность (неспециализированность) структуры своих изменений как на материальных уровнях (включая уровень редупликации), так и на «идеальном» уровне своего существования.

Специфика человека – не в элементах и не формах его существования; специфика человека – в способе структурной организации всех уровней его бытия. Категория «человек», таким образом, фиксирует прежде всего качественно новый способ структурной организации бытия, синтезировавшей в себе как идеальные («субъективированные»), так и объективированные («природные») сущностные характеристики. А проявления «вовне себя» нового содержания, возникшего как квинтэссенция (предельная концентрация) хаоса и порядка, как «определенная неопределенность» биологического существования, многообразны и разнонаправлены как и само уникальное качество «человечности».

Философская антропология. В переводе с греческого антропология означает учение о человеке. Но это учение может быть и биологическим, и религиозным, и медицинским, и педагогическим, и социальным. Прежде чем говорить о частных антропологиях, правомерно рассмотреть общую, т. е. философскую антропологию.

Исторически под понятием «философская антропология» понимается учение не об обществе (которое называется «социальной философией»), а учение о биосоциальной единице общества – человеке. Однако, поскольку социальную сторону бытия конкретного человека невозможно объяснить, игнорируя понятие «общество», в философской антропологии на современном этапе развития философского знания обычно затрагиваются и проблемы общественного развития.

Проблемы социальной философии в философской антропологии затрагиваются прежде всего в силу родовой сущности человека, определенной, как мы помним, Л. Фейербахом через парадоксальное сочетание в человеке индивидуалистско-коллективистских черт одновременно. Человек – единственный животный вид, в котором тенденция к индивидуализации (стремление стать не таким, как все, и возможность автономного от сообщества существования) парадоксальным образом сочетается с коллективностью, с неспособностью жить вне общества, с умением согласовывать свою уникальную неповторимость с таким же уникальным бытием членов своего сообщества. В животном мире такие «зоологические индивидуалисты» как осы-аммофилы, вьюрковый дятел, некоторые виды осьминогов или копытных, хищники и др. всегда ведут одиночный образ жизни и объединяются лишь на короткий срок в репродуктивный период.

Человек, несмотря на свою способность к независимому («свободному») существованию, всегда живет в обществе себе подобных, а уединяется лишь временно, – под влиянием обстоятельств (в том числе и клинических), либо, дав специальный «обет» затворничества. Одиночество для человека не норма, а отклонение; одиночество для человека всегда либо наказание, либо – подвиг.

Более того, каждый человек одновременно входит не в одну, а в несколько социальных групп: семейную, дружескую, возрастную, этническую, политическую, образовательную, профессиональную, государственную, религиозную, территориальную, и др.

Несмотря на это, в современной социальной философии дискутируется вопрос: «существует ли общество как самобытная реальность, как особая область бытия?», поскольку для большинства позитивных социологов и обществоведов «общество» есть лишь название для совокупности и взаимодействия множества отдельных людей».

Проблема происхождения человека. Если оставить в стороне все экзотические гипотезы происхождения человека в результате вмешательства внеземных цивилизаций (а в другой Галактике он как появился?), или как результата Божественного творения (а как в этом случае протекал этот процесс в действительности, и каковы механизмы вписывания человека Богом в природу?), то следует признать необходимость исследования антропосоциогенеза как процесса естественного становления человека на Земле. Антропосоциогенез осуществлялся в следующих направлениях.

морфогенез. В современной науке существует точка зрения, согласно которой первая стадия антропосоциогенеза не сопровождалась изменениями морфологии гоминид и собственно «антропогенеза» в этот период не было. Многие французские антропологи и нейроморфологи и некоторые отечественные исследователи настаивают, что строение головного мозга у «сапиентизирующихся» и «несапиентизирующихся» гоминид практически одинаково, хотя функции мозга у них отличаются.

Анализ исследований по проблемам видообразования в антропосоциогенезе свидетельствует, что главные трудности типологического определения прямоходящих обезьян – люди или животные? – лежат в традиционных представлениях о ведущей роли морфологических критериев в процессах видообразования. Но проблема в том и состоит, что единого комплекса морфологических критериев, характеризующих меру «человечности» австралопитековых не выявлено, причем отсутствие таксономических критериев для австралопитековых, являющихся «промежуточным звеном» между человеком и животным, не мешает выделять единый комплекс морфологических критериев человека.

каким образом это возможно?

В ходе антропосоциогенеза демонстративно нарушен принцип постепенности в развитии филетических форм: установлено, что Homo habilis, исторически предшествовавший Homo sapiens, обладал более совершенным способом локомоции, тогда как у исторически более поздних питекантропов строение стопы отличалось большей примитивностью; ископаемые черепа более ранних гоминид обладали более прогрессивными характеристиками, чем более поздние неандертальцы, черепа которых имели значительно выраженные гребни, большую толщину костей и другие специфические обезьяньи признаки; характерные морфологические колебания внутри популяции гоминид имели необычайно широкие пределы, в гораздо большей степени перекрывающие пределы изменчивости характерных особенностей современного человека. Это заставляет исследователей проблемы определять характер антропосоциогенеза как фамногетический, т. е. как разнонаправленный процесс. Но и в этом случае проблема не оказывается решенной, ибо остается не раскрытым другой, не менее значимый вопрос: почему в ходе антропосоциогенеза регулярно повторяются случаи регрессии ряда морфологических признаков и почему при всех модификациях морфологии и небывалом размахе изменчивости все гоминидные формы сохраняют обычную интенсивность видообразовательного процесса и обладают стойким сходством по признаку способа локомоции?

Можно согласиться с И.И. Шмальгаузеном, сделавшим вывод в ходе исследования закономерностей эволюционного процесса о том, что «вся организация в целом никогда не конвергирует». «Схождение признаков касается в основном лишь тех органов, которые непосредственно связаны с данными (т.е. сходными) факторами внешней среды, т. е. лишь части эктосоматических органов. Во всей остальной организации обычно не только остаются изначальные ее различия, но они могут еще усиливаться благодаря продолжающейся в общей дивергентной эволюции». Но в антропосоциогенезе конвергировала вся морфофизиологическая организация сообществ, несмотря на различия в факторах внешней среды для разных групп гоминид, и конвергировала тем интенсивней, чем интенсивней осуществлялась дивергенция морфофизиологии особей, ведущая к распаду целостности гоминидного комплекса. Единственно стабильным морфологическим показателем участия в антропосоциогенезе являлась двуногая локомоция, которая, как уже отмечалось выше, так и не получила в конечном итоге эволюционно завершенную морфологическую структуру-носитель этой способности.

Философско-методологический анализ исследований по проблемам видообразования в антропосоциогенезе свидетельствует, что главные трудности типологизации определения переходных форм – люди или животные? – лежат в традиционных представлениях о ведущей роли материальных (в данном случае – морфологических) критериев процессов движения. В случае антропосоциогенеза речь идет не просто о видообразовательном процессе, а о переходе к качественно иному, принципиально новому для мира природы способу структурной организации реальности, в рамках которой возникают не новые структурные составляющие биологического субстрата, а новые функции уже имеющихся элементов структуры. Именно новые функции морфофизиологического строения, а не «новая морфофизиология», взятая сама по себе, качественно меняет структурно-функциональные характеристики биологического субстрата, и потому вряд ли правомерно искать качественное отличие человека от животных и его «норму» в морфологии.

Д. Джохансон и М. Иди выдвинули гипотезу, согласно которой прямохождение и дальнейший процесс очеловечивания был обусловлен необходимостью изменения стратегии воспроизводства части высших приматов ради сохранения вида. Гипотеза базируется на признании теоретической биологией двух основных стратегий производства организмов: R-стратегии и K-стратегии. В первом случае стратегия строится на продуцировании организмом огромного количества потомства, причем на каждую его единицу затрачивается минимальное количество энергии родительских форм. Эта стратегия в крайнем своем выражении представлена устрицей, которая производит ежегодно до 500 млн яиц, из которых выживает и достигает зрелого возраста лишь незначительная часть.

При альтернативной K-стратегии родительские формы затрачивают на производство потомства суммарно равное R-стратегии количество энергии; но эта энергия распределена среди минимального количества потомства, отчего энергетические затраты на каждую единицу потомства возрастают. Предельный случай K-стратегии – высшие антропоиды, самки которых производят одного детеныша в 5–6 лет, что в итоге составляет 2–3 детеныша за весь детородный период. Если R-стратегия имеет тенденцию к унификации организмов, то K-стратегия ведет в конечном итоге к снижению численности вида, невзирая на высокие адаптивные возможности каждой особи в отдельности.

Выход из эволюционного тупика K-стратегии был найден в виде перехода к двуногости. Двуногая локомоция не снижала эволюционных завоеваний вида в приобретении высокого коэффициента церебрализации, но позволяла самке повысить «коэффициент рождаемости» и создать «запас потомства».

Потерявшая при переходе к прямохождению способность к быстрому бегу, женская особь компенсировала эту утрату сохранением жизненной энергии, необходимой для вынашивания, вскармливания и воспитания «дополнительного» количества потомства. Экономия сил позволила сформировать круглогодичный эструс, который у «менее продвинутых» высших антропоидов тормозится до тех пор, пока детенышу не исполнится примерно пять лет. В.Грант, стоящий на близких позициях по представлениям о биологических механизмах очеловечивания, считает, что «неповоротливость» самки давала и другой положительный поведенческий эффект по инициации сапиентизации: самцы стали вынуждены постоянно охранять самку и потомство, что заново сплачивало группу и заставляло ее искать новые коммуникационные связи, заполнявшие время «вынужденного» совместного пребывания в условиях непрямой биологической необходимости.

Однако переход к прямохождению не мог однонаправленно детерминировать сапиентизацию у всех высших антропоидов: двуногость стала «ключом» не только к «социализации», но и для специализации морфофизиологии. Часть способных к прямохождению высших антропоидов пошла не по пути реорганизации сообществ, а посредством увеличения массы тела. Но в этом случае вся высвобожденная энергия стала тратиться на добывание растительной пищи, а когнитивный потенциал членов таких сообществ так и остался невостребованным.

Поведенческие модификации в антропосоциогенезе. Следует признать, что только устойчивое во времени неаддитивное пересечение различных морфологических цепочек внутри пределов «массивные – грацильные прямоходящие антропоиды» могло создать эффект очеловечивания. К сожалению, традиционные представления классической науки, у которой слишком много сторонников в медицине, стремятся придерживаться принципа суперпозиции, согласно которому свойства систем практически не изменяются при изменении их состояния. Принцип суперпозиции предполагает, что эффекты неаддитивности и нелинейности, обнаруживаемые в действительности мышлением, относительно легко устраняются посредством соответствующего специфике объекта преобразования теоретической системы его описания, отсекающей все «мешающее» и «неукладывающееся» в линейные мыслительные конструкции.

Так, априорная В-Себе-Уверенность линеаризованного мышления не может даже допустить предположения о возможности существования «органов психических способностей человека» вне его телесной организации, поскольку в биологическом мире психической жизнью особи «ведает» именно телесная организация. Между тем мыслители, «имеющие мужество пользоваться собственным умом»

(И. Кант) вне зависимости от представляемого ими философского направления, в настоящее время обязательно приходят к признанию необходимости исследования феномена человека с принципиально новых научных позиций. Так, известный современный французский биолог, гуманист и теолог Тейяр де Шарден писал: «Для окончательного решения вопроса о «преимуществе» человека над животными (его необходимо решить в интересах этики жизни, так же как в интересах чистого знания) я вижу только одно средство – решительно устранить из человеческих поступков все второстепенные и двусмысленные проявления внутренней активности и рассмотреть центральный феномен – рефлексию», поясняя, что считает рефлексию приобретенной человеческим сознанием способностью сосредотачиваться на самом себе и овладевать собой как предметом, обладающим своей специфической устойчивостью и своим специфическим значением; способностью не просто сознавать, а сознавать самое себя; не просто знать, а знать, что знаешь. Эволюция по Т. де Шардену есть, прежде всего, психическая трансформация, история становления сознания, завуалированная морфологией.

Подобный подход к проблеме происхождения человека в очень корректной форме ставит под сомнение основные положения дарвиновской теории эволюции, противоречащей самой себе, с одной стороны, утверждением, согласно которому у «высших форм» всегда есть морфологические преимущества по сравнению с исторически предшествующими формами; а с другой – предпочитающей «не замечать», что телесная организация человека ставит его в гораздо менее выгодные условия воспроизводства, нежели та, которая характерна для его исторических предшественников (и которым не требуется создавать ради сохранения вида, например, специальный «институт» акушерства и гинекологии).

Представляется, что антропосоциогенез, имеющий в своем основании соответствующие биологические предпосылки (гоминидная триада), относительно последовательно реализовал в гоминидных сообществах прежде всего эволюционные потенции психики высших животных. Антропологи все чаще склоняются к мысли, что в антропосоциогенезе психика стала играть более важную роль, чем физические признаки.

Имманентная изменяемость любого процесса качественного преобразования вовсе не означает неуклонного и непрерывного изменения всех сторон преобразующегося изоморфа одновременно и однонаправленно. В любых переходных состояниях развития (вода при температуре, равной = 0 ºС или 100 ºС; при болезни; в период социальных революций и т. п.), этих сугубо нелинейных областях действительности, возможны и свои «космосы» (если воспользоваться античными терминами «хаос» и «космос»), т. е. устойчивые динамические структуры, неравновесная целостность которых обеспечивается наложением друг на друга множества «хаосов», охарактеризовать сущность которых возможно только через категории «интенсивность», «изменения структуры», «синергетические эффекты» и т. п. Наиболее устойчивыми в переходных состояниях развития оказываются как раз не статичные, а динамичные структуры исходного качества. Но наиболее пластичной и динамической структурой высших антропоидов является психика. Следовательно, именно она несла на себе в период антропосоциогенеза основную нагрузку по сохранению и изменению исходной формы.

Вместе с тем, следует отметить, что, хотя большинство современных биологов отказалось от всех теорий скачкообразного развития под влиянием философии популяционного мышления; хотя обнаружена высокая изменчивость природных популяций и осознано, что высокая изменчивость дискретных генетических факторов при условии их достаточного числа и относительно малых разрывов между ними может проявляться в непрерывной изменчивости конкретного организма и т. п., проблема механизмов формирования человека продолжает оставаться одной из наиболее непонятных для науки.

4. Человек и общество. Основным условием общественной жизни является коллективность. Уже древние мыслители понимали, что человек является «общественным животным», неспособным в одиночку, без кооперации с другими людьми, обеспечивать свою жизнь. Очевидно, что человеческий детеныш способен стать ребенком, из которого вырастает человек, лишь в социальном окружении. Увы, красивая сказка о Маугли – не более, чем выдумка: жестокие опыты природы (и некоторых людей), поставленные в истории общества над его детьми, показывают, что если дети попали к животным в раннем детстве и пробыли с ними хотя бы до 4–5 лет, им уже не дано стать людьми в полном значении этого слова.

Человеческое сознание у индивида формируется в результате жизни в обществе. Именно в условиях групповой жизни человека следует искать разгадку стремлений и интересов, особенностей его деятельности и возможностей. Но в современной социальной философии всерьез дискутируется вопрос: «существует ли общество как самобытная реальность, как особая область бытия?», потому что для большинства позитивных социологов и обществоведов «общество» есть лишь название для совокупности и взаимодействия множества отдельных людей». Для того чтобы понять, является ли общество просто «группой (группами) людей», рассмотрим динамику понимания общества в истории философии.

До XVII – XVIII веков было добыто множество фактических сведений о различных областях природы. Иначе обстояло дело с изучением общества. Античная литература давала обширный материал о жизни древнегреческого и римского обществ; сообщения купцов и путешественников содержали массу данных об общественной жизни народов Америки и других недавно открытых материков и стран. Но достоверные данные причудливо перемешивались с легендами, и многие историки вплоть до Нового времени считали, что отличить первые от вторых вообще невозможно.

Еще хуже обстояло дело с исследованием общественных процессов. Социальные и политические концепции почти всегда умозрительны, ибо не подлежат верификации – ведь исторические процессы объективно невозможно воспроизвести повторно. Кроме того, общественная жизнь противоречива и отражается в сознании самих участников общественных событий крайне субъективно. То, что в действительности было причиной, участникам исторических событий нередко представляется как следствие; а то, что явилось следствием – причиной. Для общества характерен коллективно организованный целенаправленный способ социальной деятельности. «Под социальной деятельностью» при этом понимается деятельность по созданию неприродных результатов (артефактов).

Основной формой социальной деятельности является труд, который имеет репродуктивную (воспроизводимую в пространстве и во времени) и продуктивную (не имеющую аналогов в пространстве и во времени) стороны. Как репродуктивная деятельность труд всегда является работой, расходом (перераспределением) жизненной энергии; как продуктивная деятельность труд всегда есть деятельность по приращению энергии, по наращиванию энергии в субъекте труда.

Труд является сложноорганизованным процессом и пронизывает все уровни и сферы человеческой жизнедеятельности. Основной структурой, которая конституирует (узаконивает) в пространстве и во времени цели и методы трудовой деятельности, является культура.

5. Человек и культура. В культуре человек обеспечивает свое самовоспроизводство. Понятие «культура» не тождественно понятию «общество», но они оба описывают нечто общее. В отношении какого содержания понятия «общество» и «культура» пересекаются, а в чем они различаются?

Сопоставление объемов понятий «общество» и «культура» показывает, что конструкт «общество» менее богат смыслами и более однозначен. Общество принято определять как совокупность общественных отношений, взятых как в «общем виде», так и применительно к конкретно-историческим этапам. Понятие «общественных отношений» – сложное, но вполне определенное: оно предполагает, что сообщество организовано в виде устойчивой коллективной структуры взаимодействий. Обсуждению подвергаются обычно лишь факторы и иерархия субструктур этой коллективной целостности.

Понятие «культура» гораздо сложнее, хотя и «меньше по объему». Культура – лишь часть коллективной целостности человека, но не только. Языковые нормы совсем не случайно позволяют связать в единую лексическую единицу понятия «культура и общество», «культура и личность». Общество можно охарактеризовать по уровням (цивилизованное, первобытно-общинное, образованное и др.) и по доминирующим составляющим (политизированное, информационное, морализированное и пр.). Культуру также можно охарактеризовать подобным образом: «высокая и низкая», «нравственная и политическая», «цивилизационная и образовательная». Но можно также и по совершенно не свойственным для содержания понятия «общества» параметрам: «культура быта» и «археологическая культура», «культура бактерий» и «сельскохозяйственная культура», «культура поведения» и «культура производства», «индивидуальная» и «общественная» культуры.

Культура – это не только структура групповых взаимодействий (как и общество); это еще и некоторая множественность способов построения структурных взаимодействий, определяемая одновременно как со стороны группы, так и со стороны индивида. Категория «культура», таким образом, менее определена, чем категория «общество» и фиксирует прежде всего не определенность изменений (как это происходит при словоупотреблении понятия «общество»), а меру их неопределенности. Не случайно в науке и философии существует свыше 300 определений культуры (т. е. фактически столько же, сколько и определений человека).

Основная функция культуры – конституирование в определенном времени и определенном пространстве меры неопределенности творческого поведения человека. Мера определенности и мера неопределенности способов жизнедеятельности человека и общества составляет пространство культуры, о котором уже заходила речь в теме «Онтология». Культура – общественный механизм продуцирования, фиксации, воспроизводства и самовоспроизводства устойчивости неоднозначного и нелинеаризованного поведения живых существ, интенсивность и «определенная неопределенность» изменений которых являются главным условием их существования.

Культура задает нормы как репродуктивного (определенного, воспроизводимого и обучаемого) поведения, так и творческого (неопределенного, невоспроизводимого, сложно поддающегося обучению) поведения и определяет сферы и границы допустимой репродуктивности и допустимых отклонений (творчества) от заданной меры. Любой человек, и любое сообщество людей, обладают уникальной специфической системой культурных норм, фиксируемых как в знаковой, так и символьной форме. Поэтому культура – стержень, сущность человеческого бытия (существования).