Название: Православная церковь в русской истории (X-XVII в.) - Материалы к спецкурсу (Т.И. Зайцева)

Жанр: Педагогика

Просмотров: 1463


Значение принятия христианства

 

Утверждение христианства на Руси – событие огромного исторического значения. Крещение Руси содействовало укреплению внешнеполитического положения древнерусского государства, ибо означало вхождение Руси в семью европейских христианских народов, что повышало престиж государства и доверие к его внешнеполитическим акциям. Христианство способствовало укреплению связи между всеми частями государства, его внутренней консолидации и стабильности в результате изживания местных, племенных различий. Если в 80-90-е гг. X в. русская летопись оперирует старыми местными этнополитическими понятиями: радимичи, вятичи, дреговичи, то в целом к рубежу XI в. эти названия почти полностью исчезают, покрываясь терминами «Русь», «Русская земля», а ее обитатели именуются русичи, русины, в иностранных источниках - русы, росы, рутены.

Огромную роль сыграло принятие христианства в развитии и формировании русской культуры, которая, по словам С.С. Аверинцева, «через контакт с Византией преодолела локальную ограниченность и приобрела универсальное измерение» (С.С. Аверинцев, 1990. – С. 64). С введением христианства наша страна получила широкий доступ к накопленным человечеством знаниям, в том числе знаниям историческим, политическим, естественно-научным (не будем забывать, что Византия была самой образованной страной того времени). На Русь со времен Владимира стали приезжать церковные грамотеи, переводчики из Византии, Болгарии, Сербии. Появились, особенно в период правления Ярослава Мудрого и его сыновей, многочисленные переводы греческих и болгарских книг как церковного, так и светского содержания.

Крещение Руси подняло нравственный потенциал русского народа, приобщив его к христианским ценностям, на основе которых стали развиваться культурная и духовная жизнь, а также формироваться новые социальные отношения. Так церковь вносила в древнерусское общество новое понятие семьи. Она уничтожила многоженство и способствовала повышению статуса женщины.

Для возвышения нравственного достоинства выходящей замуж девушки прежде всего необходимо было признать за ней свободную личную волю, свободное произволение на брак.

И церковь восстает против языческого умыкания  невест, заменяя его свободным сговором, закрепляемым обручением. Добрая воля невесты в деле заключения брака особенно ярко оттеняется в Церковном Уставе Ярослава. Здесь читаем:

а) «если девица захочет идти замуж, а отец и мать не отдадут ее, и после этого она что-нибудь сделает над собой, то митрополиту обязаны заплатить пеню отец и мать»;

б) «если девица не захочет идти замуж, а отец и мать выдадут силой, а она что-нибудь сделает с собой, то отец и мать должны заплатить пеню митрополиту, а также они должны заплатить исторь, т. е. убытки семье мужа, давшей за нее вено».

Личная свобода женщины, гарантированная церковными законами в момент заключения брака, под воздействием той же церкви расширялась и в сфере взаимных отношений мужа и жены. В языческую пору русской жизни жена составляла полную принадлежность мужа, его рабыню. Между тем, идеал христианской семьи требовал для жены положения свободной советницы мужа. Чтобы превратить жену из имущества мужа в советницу, нужно было ее самое сделать субъектом имущественного права. Этим утверждалась ее личная свобода и известная степень гражданского равноправия с мужем. Есть документальные намеки, дающие основание предполагать, что еще до всеобщего крещения Руси русские женщины, по крайней мере, знатного происхождения, начали приобретать себе право на раздельное от мужей имущество. Но несомненно, что с принесением византийского Номоканона, ясно проводящего этот принцип раздельности, русская женщина окончательно приобрела указанную частичную имущественно-юридическую свободу. Церковь и наблюдала за раздельностью имущества супругов: по уставам первых князей она разбирала тяжбы между мужем и женой о «животе», т. е. об имуществе.

Наконец, в случае смерти мужа, церковь, опираясь на независимое имущественное положение вдовы, старалось укрепить ее авторитет как наследницы семейного главенства мужа и воспитательницы своих детей. Таким образом, церковь содействовала возвышению женщины, как полноправной личности, и тем возвышала нравственную атмосферу всей русской семьи.

Церковь оказала положительное влияние на гражданское законодательство, сумев ослабить такие отрицательные институты как ростовщичество и холопство, которые прочно срослись с основами государственной и общественной жизни. Она боролась против зла своим духовным оружием – словом обличения и наставления, направленным к совести отдельных граждан как членов церкви. Древнерусские поучения и духовнические наставления полны резких порицаний ростовщиков и рабовладельцев. Каковы же результаты?

Русская Правда устанавливает законный размер годового роста в 50 \%. При Владимире Мономахе действие этой статьи было сильно ограничено: было дозволено брать такой процент только в течение двух лет. Когда, таким образом, взятый процент сравнивался с суммой долга, то кредитор не имел уже права брать каких-либо дальнейших процентов и ждал только возвращения долга. Если же он осмеливался взять 50 \% рост в третий раз, то, по закону, лишался права требовать уплаты самого долга.

Русская церковь, основываясь на византийском законодательстве и свободно применяя его к условиям русской жизни, повлияла на установление в русском гражданском праве киевского периода нескольких случаев обязательного дарового отпуска холопов на волю:

1) раба, прижившая детей со своим господином, обязательно освобождалась после его смерти вместе с детьми, причем в церковном уставе князя Всеволода заповедуется даже выдавать таким детям часть из имущества их отца;

2) свободный человек, совершивший насилие над чужой рабой, этим самым подпадал под обязательство сделать ее свободной;

3) холоп или раба, которым причинено увечье по вине их господина, выходили на волю.

Христианство сформировало новую концепцию власти, согласно которой власть имеет божественное происхождение, это означает, что власть князя не автономна, и поэтому должна подчиняться Богом же данному нравственному закону. Иными словами, власть князя вовсе не абсолютна, но делегирована Богом на жестких условиях, нарушение которых приводит к тому, что Бог осуждал и низвергал такого правителя, в результате чего народ терпел бедствия. А потому в предисловии к Русской Правде содержится характерное предупреждение: «Давший вам власть Бог истяжет скоро ваши дела и помыслы испытает» (цит. по:

А.В. Карташев, 1991. – Т. 1. – С. 254).

В одной же из летописей прямо говорится, что «если князья правдивы, то многое прощается земле, если же злые и лукавые, то большое зло наводит Бог на землю» (цит. по: Г. Подскальски, 1996. – С. 62).

Таким образом, из идеи богоустановленности власти неизбежно вытекает идея ответственности правителя за вверенный его попечению народ.

Особый интерес представляет вопрос об отношениях между светской и духовной властями. Из славянского перевода Номоканона (византийского свода законов) Русь почерпнула идеальную формулу соотношения светской и церковной властей, восходящую к шестой новелле «Юстиниана»: там империя и священство представлены как два божественных дара, проистекающих из единого источника, взаимодействие которых только тогда гармонично, когда каждый исполняет присущие ему функции (и только их), т. е. церковная – духовные, а государство – светские. Данный принцип, получивший название «симфонии», диктует всяческое сотрудничество, взаимосвязь и взаимоподдержку церковной и светской власти. 

Историк Я.Н. Щапов в своем историографическом обзоре приводит высказывание профессора Боннского университета

Л.К. Гетца, важное для нас в данном контексте о том, что на Руси «отсутствовала вражда между государством и церковью, известная на Западе», ибо там церковь руководствовалась идеей о превосходстве духовной власти над светской, что и породило борьбу, соперничество за лидерство между светской и церковной властями.

Следует подчеркнуть, что идея «симфонии» отнюдь не предполагает во что бы ни стало поддержки государства со стороны церкви, на помощь церкви князь может рассчитывать, если он находится на высоте своего положения, в противном случае, он ее лишается, обрекая себя на критику, ибо у церкви единственное оружие – это слово. Монахи Киево-Печерского монастыря не раз занимали критическую позицию по отношению к князю. Так, например, игумен Феодосий, обладающий высоким авторитетом на Руси, в 1073 г. бесстрашно обличал князя Святослава, захватившего киевский стол, в резких выражениях указывая князю на беззаконность его действий, изгнания им своего брата Изяслава.

Поэтому-то русская церковь не оставалась в стороне от княжеских распрей и усобиц, пытаясь примирить враждующие стороны, рассматривая миротворческую деятельность в качестве своей особой задачи. Так митрополит Никифор II, обращаясь в 1195 г. к киевскому Рюрику Ростиславовичу, говорит: «Мы поставлены в русской земле от Бога предостерегать вас от кровопролития». Их миролюбивому посредничеству обязаны предотвращением десятки жестоких княжеских ссор и кровавых столкновений.

Миссию мира представители церкви выполняли не только тем, что давали перевес правой стороне, замечает А.В. Карташев, а «становились на высшую точку зрения: старались и правых склонить к миру путем уступчивости». Так, переяславский епископ Евфимий в 1149 г. со слезами увещевал Изяслава Мстиславовича Киевского уступить притязаниям Юрия Долгорукого, говоря: «Княже, смирись, много спасения примешь от Бога, и землю свою избавишь от великой беды» (Карташев А.В. – С. 218-219). Для пресечения зла раздоров церковные иерархи пускали в ход все меры пастырского воздействия. Не говоря уже о том, что все мирные договоры они скрепляли своим свидетельством и давали целовать крест примиренным сторонам. «Они прибегали иногда и к мерам экстраординарным, – пишет Карташев, – предупреждали разрыв союзников произнесением проклятия на возможных зачинщиков разрыва, как это сделал черниговский епископ Онуфрий по отношению к союзу князей Северских, или, напротив, разрешали от клятвопреступления тех, кто считал себя обязанным поднять оружие по крестному целованию». Так, когда

в 1127 г. великий князь Мстислав Владимирович считал нужным на этом основании помочь Ярославу Всеволодовичу добыть черниговский стол от Всеволода Ольговича, то за отсутствием митрополита, Киевское духовенство взяло мужественный почин на себя. Всеми уважаемый Андреевский игумен Григорий выступил первым: «на мне будет грех, если преступишь крестное целование, то дозволительнее, нежели пролить кровь христианскую». Для большего впечатления он собрал затем церковный собор, и при всем нежелании князь покорился их воле (Карташев А.В. – С. 219).

Миротворческая, посредническая деятельность, осуществляемая русскими иерархами, привела к тому, что именно церковь стала выступать в качестве хранительницы и защитницы государственного единства, что, конечно же, способствовало росту ее морального авторитета как в глазах князей, так и народа.

Следует особенно подчеркнуть, что «симфонические» отношения, т.е. отношения равновесия между государством и церковью на Руси выдерживались, по крайней мере, в киевский период, в отличие от самой Византии (откуда Русь и почерпнула этот принцип), где государство безусловно доминировало над церковью. Г. Подскальски, обращая внимание на то, что в Киевской Руси церковь «стояла рядом с князем, а не под властью князя», объясняет такое положение русской церкви тем, что с самого начала киевский митрополит рукополагался константинопольским патриархатом, что и делало его независимым от русских князей. На данное обстоятельство обращали внимание и другие исследователи.