Название: История зарубежной литературы первой половины ХIХ века - курс лекций (Масолова Е. А.)

Жанр: История

Просмотров: 2070


Лекция 9. роман  в. гюго «девяносто третий год»

 

«Девяносто третий год» (1874) – нравственно-философский роман, в котором доказывается человечность революции, утверждается победа добра во всех сферах. В. Гюго прославляет революцию – «бесконечный процесс совершенствования», показывает ее роль в истории. Величию и человечности революции противопоставляются варварство и бесчеловечность контрреволюции. «Приписывать революцию человеческой воле все равно что приписывать прибой силе воли. Революция есть дело Неведомого. <...> Революция есть, в сущности, форма той имманентной силы, которая теснит нас со всех сторон и которую мы зовем Необходимостью» [1. C. 165–166], – утверждает В. Гюго.

Роман «Девяносто третий год» построен как музыкальное произведение, которое имеет свою увертюру и доминирующую мелодию. В первой сцене романа сразу задан трагический настрой: революционный отряд встречает крестьянку – мать троих малышей, у которой убили мужа и сожгли дом. Отряд спасает их от голодной смерти и усыновляет детей. Все дальнейшие сюжетные линии – варианты трагедии революции и ее человечности.

Два конфликтующих лагеря – лагерь революции и лагерь контрреволюции – воссозданы в гипертрофированно контрастных планах.

Лагерь революции – восставший народ Парижа, раздетый, голодный, но героический и терпеливый благодаря вдохновляющей идее. Высшее воплощение революции В. Гюго видит в Конвенте, который в военное время осуществлял слияние «верховной власти и народа», «совета старейших и улиц», создавал новое законодательство, решал проблемы народного просвещения, строил начальные школы и больницы.

Революционеры В. Гюго – люди мечты и действия, преданные идеалам и жертвующие жизнью ради прогресса. Каждый деятель революции воплощает определенную философскую идею. Поэтому они (как и все главные герои романа – и положительные, и отрицательные) – аллегорические образы.

В романе «Девяносто третий год» нет любовной интриги, герои живут в жестокой борьбе страстей, порожденных трагизмом и сложностью эпохи. Робеспьер, Марат, Дантон даны в резком столкновении друг с другом. Их беседа полна грозных подземных толчков, «яростных реплик», «взаимных угроз»: «Дантон вскочил с места, резко отодвинув стул»; «Робеспьер ответил кротким

голосом»; «Я буду гнать его и впредь!» – воскликнул Дантон»

[1. С. 118, 119]; «Дантон угрожающе захохотал»; «Дантон уже не смеялся. Зато Марат продолжал улыбаться. Улыбка карлика страшнее смеха великана» [1. С. 123]; «Робеспьер молча грыз ногти. Он не умел хохотать, не умел улыбаться. Он не знал ни смеха, которым, как громом, разил Дантон, ни улыбки, которой жалил Марат»; «Так беседовали три грозных человека. Схватка бурь» [1. С. 131, 132].

Эти люди ошибочно считали себя вершителями истории: ни один из деятелей революции не обладал истиной в последней инстанции. Революции нужны были и философы и борцы, жирондисты и якобинцы.

Лагерь контрреволюции – французские аристократы, которые бежали от республики и организовали против родины кровавую войну на деньги иностранцев, а также крестьянская Вандея – тупая, темная, варварски жестокая и неистовая в своем рабском преклонении перед королем, священником, сеньором.

Революции противопоставлен контрреволюционный мятеж в Вандее, выступающий и как результат конфликта двух цивилизаций и двух идеологий, и как неизбежная катастрофа – спутник любой революции. Сопротивление средневековой Вандеи было неизбежным. О политической и умственной отсталости крестьян Вандеи говорит один из гренадеров сержанта Радуба: «Легче на месте помереть, чем такими чудовищами заморскими любоваться: отца сеньор искалечил, ихнего дедушку из-за священника сослали на галеры, ихнего свекра король повесил, а они, дурьи башки, сражаются, устраивают мятежи и готовы дать себя уложить ради своего сеньора, священника и короля!» [1. С.15].

В. Гюго называет вандейского крестьянина дикарем, «вся пища которого – молоко да каштаны, весь горизонт – стены его хижины, живая изгородь да межа его поля; он знает наизусть голос каждого колокола на любой колокольне в окрестных приходах, воду он употребляет лишь для питья <...>; почитает в своем палаче своего господина; говорит он на мертвом языке, тем самым замуровывая свою мысль в склепе прошлого, и умеет только запрячь волов, наточить косу, выполоть ржаное поле, замесить гречневые лепешки; чтит прежде всего свою соху, а потом уж свою бабку; верит и в Деву Марию, и в Белую даму, молитвенно преклоняет колени перед святым алтарем и перед таинственным высоким камнем, торчащим в пустынных ландах. <...> он любит своих королей, своих сеньоров, своих попов, своих вшей. <...>

А теперь судите сами, способен ли был такой слепец принять благословенный свет?» [1. С. 176–177].

Своим видом вандейцы напоминают зверей. Жестокость этих людей приобретает особенно варварские формы в условиях гражданской войны. Они зверски расстреливают республиканских солдат, живыми закапывают в землю раненых, сжигают селения, принявшие «синих», убивают детей и стариков.

В. Гюго считает: географическая среда воздействует на жизнь и характер народа. Географическая особенность Бретани – леса, которые сохранили свой первозданный девственный вид. Лес – варвар, утверждает Гюго, и его полумрак, отсутствие простора, гниль не могут не оказать губительного воздействия. Вандейская контрреволюция вырастает из недр мрачных лесов, запаха тлена.

Контрреволюцию, как и революцию, в романе В. Гюго олицетворяют титанические герои. Маркиз де Лантенак – один из самых ярких героев лагеря контрреволюции, «харизматический» черный лидер. Своей одержимой ненавистью он буквально зомбирует людей. Одного его взгляда достаточно, чтобы люди беспрекословно шли на смерть.

Лантенак – воплощение старого порядка, феодальной преданности и наследственной власти. Он ненавидит революцию, защищает привилегии своего класса и считает нравственным только то, что совершается во имя монархии, церкви, дворянства. Чувствуя обреченность своего дела, Лантенак не брезгует никакими средствами: расстреливает раненых республиканцев и пленных, выжигает деревни, которые помогали республиканцам, готов призвать в страну английских интервентов и предложить им за помощь в подавлении революции часть французского побережья. На примере Лантенака Гюго доказывает: нельзя быть героем, предавая родину и сражаясь против нее.

У Лантенака особая функция: «он первым запускает механизм расплаты жизнью за честь, которым регулируются здесь все взаимоотношения персонажей» [6. С. 268]. Когда канонир, допустивший аварию, укрощает корабельную пушку, Лантенак награждает его и тут же приказывает расстрелять за служебное упущение. Так же максималистски беспощаден Лантенак по отношению к себе. Принцип героической морали парадоксален: герой должен не победить, а благородно, с честью умереть. В романе «Девяносто третий год» герои сознательно и непрестанно пред-лагают в жертву свою жизнь и расплачиваются жизнью за верность идее. Из главных героев в живых остается только Лантенак, ему не удалось погибнуть ради своей идеи. Он не оправдан за жестокость, но прощен за милосердный порыв – спасение детей, самопожертвование, поэтому и остается в живых.

В «Соборе Парижской Богоматери» и в «Отверженных»

В. Гюго противопоставлял одного героя другому: Квазимодо – Фролло, Жана Вальжана – Жаверу и т.д. В романе «Девяносто третий год» четырехступенчатое противопоставление героев: Лантенак, Тельмарш, Говэн и Симурден взаимопротивопоставлены.

Лантенак и Симурден принадлежат разным лагерям, оба трагичны, но, как пишет В. Гюго, «горькая усмешка Лантенака была скрыта ночной мглой, а на роковом челе Симурдена лежал отблеск встающей зари» [1. С. 246]. Симурден, отрекшийся от сана и посвятивший себя революции, абсолютно бескорыстный, безгрешный человек свирепой праведности. Если Лантенак презирает простой народ, ненавидит и истребляет его, то Симурден с нежностью относится к народу, перевязывает раненых, дни и ночи проводит в лазаретах, все раздает бедным. Он суров и безжалостен к врагам революции и символизирует беспощадность революционного террора.

Как и Лантенак, свою жестокость Симурден искупает жертвенностью: перед штурмом укрепленного замка Симурден предлагает повстанцам избежать кровавого побоища, решаясь обменять свою собственную жизнь на жизнь Лантенака.

Симурден – парадоксальный человек. С одной стороны, он – убежденный гуманист, даже на войне не проливает ничьей крови и идет в бой безоружным. С другой стороны, Симурден заставляет себя быть беспощадным ради блага республики, но в итоге вынужден обратить эту беспощадность против своего духовного сына, приговаривая его к смерти. Судьба Симурдена показана как трагедия революции: революция вынуждена творить жестокость и пожирать собственных детей ради отдаленного и проблематичного будущего. Жавер в романе «Отверженные» и Симурден – жертвы абсолютизированного принципа справедливости, ради которого забывают о милосердии. Оба героя не раскаиваются, не отрекаются от исповедуемых ими принципов, но в итоге понимают, что их ортодоксальность несовместима с жизнью, и кончают жизнь самоубийством.

Маркизу Лантенаку противопоставлен нищий Тельмарш.

В разгар войны этот философствующий бедняк живет вдали от общества в лесной хижине, остается сторонним наблюдателем, избегает оценок «Вы что – республиканец? Роялист?» – «Я нищий». – «Не республиканец, не роялист?» – «Как-то не думал об этом». – «За короля вы или против?» – «Времени не было решить». – «А что вы думаете о происходящих событиях?» – «Думаю, что жить мне не на что» [1. С. 78]. Однако жизнь заставляет его высказаться более определенно: «Бедняки, богачи – страшное дело. Отсюда и все беды бывают. <…> Бедные хотят стать богаты-ми, а богачи не хотят стать бедными. В этом-то вся суть, по мое-му разумению. Я в это не вмешиваюсь» [1. С. 81], – говорит он.

Тельмарш чувствует, что в природе царят покой и гармония, а среди людей – ненависть, вражда, убийства. Он пытается по-своему разрешить это противоречие. Тельмаршу, как и Жану Вальжану из «Отверженных», нужно делать добро всем гонимым, всем отверженным. Но в романе «Девяносто третий год» В. Гюго отвергает идею абстрактного, отвлеченного добра. Тельмарш считал: если человека травят, как зверя, его надо спасать; поэтому он спас Лантенака, поверив, что тот пришел в Вандею ради добра. Когда Тельмарш становится свидетелем преступлений, которые совершаются по приказу Лантенака, то понимает, что зря спас Лантенака. «Зачем же в таком случае я спас маркиза? Потому, что он человек. Да полно,  человек ли он?»  – вопрошает Тельмарш и делает вывод: – «Значит, добрый поступок может оказаться дурным. Кто спасает волка – убивает ягнят» [1. С. 220]. В. Гюго утверждает, что в моменты острых общественных столкновений абстрактное добро невозможно, добрый поступок может обернуться своей противоположностью.

Проблему революции и террора, нравственности и политики, настоящего и будущего В. Гюго раскрывает, противопоставляя Говэна и Симурдена – героев одного лагеря, сердечно привязанных друг к другу.

Симурден воплощает необходимость насилия, жестокости в борьбе; Говэн олицетворяет глубоко гуманистический смысл революции. Они – две стороны революции, «два полюса правды». Симурден – человек долга, непреклонной веры и неподкупной честности – превращается в фанатика, который убежден: революция должна прибегать к крайним мерам; надо задушить вандейский мятеж любой ценой; якобинская диктатура целесообразна; страдания – необходимая плата за счастье будущего. Симурден ограничивает свою программу действий рамками невозможного. Его идеал – «республика абсолюта», логичная, продуманная программа общественных и социальных преобразований. Путь к ней лежит, с точки зрения Симурдена, через террор, суровость и беспощадность. Симурден любит родину и человечество, ощущает себя мессией, призванным спасти свой народ. Живой человек не укладывается в рамки его логических рационалистических представлений.

Говэн – не просто революционер, воин, а философ и пылкий мечтатель, воплощающий более сложный и вместе с тем более человечный идеал писателя: соединение воинской отваги с мыслью, мечтой и великодушием. Говэн, с точки зрения лидеров революции, излишне снисходителен к пленным. Симурдена отправляют в отряд Говэна, чтобы тот «корректировал» поведение молодого командира. Перспектива, которая вдохновляет Говэна, – «республика идеала, духа», республика милосердия. Говэн уверен: должны быть уступки и взаимное доверие; надо побеждать не суровостью и силой, а великодушием. Говэн понимает необходимость борьбы, которую ведут якобинцы, но считает: преобразовывая настоящее, нельзя забывать о будущем. Кульминация романа – размышления Говэна накануне казни: «Назревают великие события, – говорит Говэн.  – То, что совершает ныне революция, полно таинственного смысла. За видимыми деяниями есть деяния невидимые. <...> Видимое деяние – жестоко, деяние невидимое – величественно. <...> Идет великая стройка. Над лесами варварства подымается храм цивилизации» [1. С. 368–369]. Симурден заявляет: «Придет время, когда в революции увидят оправдание террора». Говэн возражает ему: «Смотрите, как бы террор не стал позором революции» [1. С. 228].

Вначале Говэн и Симурден хотели уничтожить Лантенака как преступника, сеющего зло и смерть. После того как Лантенак спас детей, начинается «цепная реакция добра»: Говэн чувствует, что не может казнить Лантенака, потому что тот ценой собственной жизни, пренебрегая интересами своего класса, по велению совести доказал: выше монархии, превыше всех конфликтов – великая доброта человеческой души, сильный должен помогать слабому, спасшийся – погибающему. Говэн приходит к выводу: «Выше абсолюта революционного стоит абсолют человеческий» [1. С. 336]. Лантенак, в отличие от Жана Вальжана, не перерождается, остается врагом революции и человечности. Спасение им детей – проявление глубокого нравственного кризиса, но для

Говэна значимо и это. Говэн, вынужденный сделать выбор между человеком, семьей и родиной, выбирает самое главное – человека и семью; отпускает Лантенака, чтобы революция не запятнала себя, ответив казнью на акт величайшего самопожертвования.

С одной стороны, поступок Говэна – преступление с точки зрения революционеров той эпохи, поэтому сам Говэн осуждает себя на смерть и говорит: «Я забыл сожженные деревни, вытоптанные нивы, зверски приконченных пленников, добитых раненых, расстрелянных женщин, я забыл о Франции, которую предали Англии; я дал свободу палачу родины. Я виновен» [1. С. 361]. С другой стороны, поступок Говэна по сути справедлив и единственно правильный в исторической перспективе; Говэн – носитель высшей, божественной истины – истины милосердия.

Народ – критерий оценки. В. Гюго до конца не формулирует, хочет сержант Радуб оправдать или осудить Говэна. Радуб осознает ущербность этого вопроса и чувствует, что поступок Говэна прекрасен. На суде Радуб произносит речь в защиту командира: «А когда я узнал, что наш командир спас этого старика от вашей окаянной гильотины, – тысячу чертей – так подумал я: «Вас, командир, надо произвести в генералы, вы – настоящий человек. <…> Послать его на гильотину! Да это же просто людей смешить! Нет, нет, мы этого не допустим» [1. С. 363–364]. Эти слова Радуба готовы были поддержать все четыре тысячи солдат.

Самоубийством Симурдена В. Гюго еще раз утверждает моральную победу Говэна. Спор Говэна и Симурдена заканчивается моральной капитуляцией Симурдена перед идеей милосердия. Но это капитуляция особого рода: Симурден знает, что объективно он прав, но не в силах вынести тяжести своей правоты. Когда голова Говэна падает под ударом ножа гильотины, раздается выстрел – Симурден выстрелил себе в сердце. Приговорив Говэна к смерти, Симурден исполнил свой ужасный долг, но жить после этого не может. Символична концовка романа: «Две души, две трагические сестры отлетели вместе, и та, что была мраком, слилась с той, что была светом» [1. С. 382]. Невозможность существования Симурдена без Говэна – это невозможность существования конкретных целей революции без ее высоких идеалов. Должна появиться новая пара героев, которая будет осуществлять ближайшие и дальнейшие цели революции. В «Отверженных» перспектива дана в Мариусе, в романе «Девяносто третий год» единственный идеал, который непоколебим и незамутнен: «Да здравствует революция!»

Для более точной живописной конкретизации идеи В. Гюго создает систему параллельных образов. У ряда героев есть двойники – носители той же идеи в облике человека иной социальной среды и иного культурного уровня: своеобразное повторение Говэна – Радуб, простой, великодушный, бесстрашный солдат революции; Лантенак и Иманус одинаково безжалостны и ненавидят революцию; у Симурдена есть двойник Гешан, младший офицер республиканского отряда.

Массовых сцен в романе немного. И все же народ – главный герой романа «Девяносто третий год». Народ, Бог и революция – синонимы для обозначения самых высоких и святых понятий. Отношение народных масс к революции, их участие в событиях определяют судьбы героев. В. Гюго стремится представить революцию как драму «невероятного размаха, где персонажи были событиями, а народ – суфлером». Народ в романе «Девяносто третий год» – активное начало революции, в нем живет страстное стремление к прогрессу. Гюго утверждает: «Народ – это истина, право на стороне народа». В Конвенте народ чувствует себя государем. Народные массы творят историю, порой даже не сознавая смысла происходящего. Недостаточно просвещенный, народ может ошибаться. Но, даже ошибаясь, народ остается великим. Чего требовал народ? Не только зрелищ. Народные массы хотели положить конец угнетению, тирании, войнам, хотели работы для взрослого, грамоты для ребенка, свободы, равенства, братства. Доведенные нуждой до крайности, с дубинками в руках, с проклятиями на устах, они требовали доброго и мирного прогресса. В. Гюго называет их дикарями цивилизации, которые казались варварами, а были спасителями.

Сюжет романа «Девяносто третий год» небогат событиями. Создается впечатление, что их источником является случай. Все события, вплоть до спасения детей, порождены случаем, а заключительные поступки героев – возвращение в замок Лантенака и освобождение его Говэном – поражают своей неожиданностью. Но не случай управляет жизнью – жизнь подчиняется нравственным и историческим закономерностям, через революцию Провидение решает судьбы людей. История вводит поступки людей в рамки необходимости. Случай утрачивает свою стихийность и автономность и становится проявлением исторической необходимости. Эффект «неожиданности» имеет глубокий философский смысл. Неожиданными оказываются поступки людей, продиктованные нравственными соображениями. Нравственная логика противоречит логике факта, вступает в борьбу с ней и оказывается сильнее. В. Гюго доказывает: логично и обоснованно люди действуют только тогда, когда они опираются в своем поведении на законы нравственности. Человек через борьбу и страдание идет к свободе и нравственному совершенствованию, поэтому каждый нравственный поступок героев обретает общественный смысл. Идея нравственного просветления души воплощена в различных образах романа, представлена людьми разных сословий и приобретает характер исторической необходимости.

Повествование в романе «Девяносто третий год» не имеет строгой последовательности, дано циклами, сценами. Каждая из частей романа – «В море», «В Париже», «В Вандее» – вбирает определенную группу событий; сам роман может быть уподоблен трехактной драме. Повествование о войне 1793 года прерывается вторжением драматических сцен, глав сугубо публицистического характера, философско-историческими рассуждениями.

«Девяносто третий год» отличает общая монументальность повествования, и вместе с тем роман написан живым страстным языком. В. Гюго обладал мышлением драматурга, диалогическая форма органично вплетается в его роман. Художественный стиль романа воссоздает колорит эпохи. Стихия ораторского искусства пронизывает книгу, речи героев преисполнены дерзновенного мужества. Слово становится действенной силой: оно убеждает, взывает к разуму и совести, решает спор между людьми различных воззрений, провозглашает истину. Часто чеканная фраза превращается в афоризм.

 

Вопросы и предложения

для самопроверки

 

1. Философия революции в романе В. Гюго «Девяносто третий год».

2. Лагерь революции и контрреволюции в романе В. Гюго «Девяносто третий год».

3. Система образов в романе В. Гюго «Девяносто третий год».

4. В чем своеобразие формы романа В. Гюго «Девяносто третий год»?

 

Список литературы

 

 Гюго В. Девяносто третий год // Собр. соч.: В 6 т. – М., 1988. – Т. 6. – С. 7–382.

 Гюго В. Отверженные // Там же. – Т. 2. – 527 с.; Т. 3. – 560 с.; Т. 4. – 480 с.

 Гюго В. Собор Парижской Богоматери // Там же. – Т. 1. – С. 155–651.

 Евнина Е.М. Виктор Гюго. – М., 1976. – 215 с.

 Елизарова М.Е. Анализ романа В. Гюго «Собор Парижской Богоматери» // Практические занятия по зарубежной литературе. – М., 1972. – С. 57–80.

 Зенкин С.Н. В. Гюго // Энциклопедия литературных героев: Зарубежная литература XVII–XIX веков. – М., 1997. – С. 256–274.

 Луков В.А. В. Гюго // Зарубежные писатели. Библиографический словарь: В 2 ч. – М., 1997. – Ч. 1. – С. 233–240.

 Луков В.А. Французская драматургия: Предромантизм, романтическое движение. – М., 1984. – 110 с.

 Луков В., Калинникова Н. Романтическая драма Виктора Гюго «Эрнани» // Зарубежная литература XIX века: Практикум. – М., 2002. – С. 201–230.

 Минина Т.Н. Роман «Девяносто третий год». Проблема революции в творчестве В. Гюго. – Л., 1976. – 95 с.

 Моруа А. Олимпио, или Жизнь Виктора Гюго. – М., 1987. – 573 с.

 Петраш Е.Г. В. Гюго – литературный критик (20 – 30-е годы): Автореф. дис. … канд. филол. наук. – М., 1979. – 23 с.

 Пустынникова Г.А. Великая французская революция и яко-бинство в романах В. Гюго «Девяносто третий год» и А. Франса «Боги жаждут»: Автореф. дис. … канд. филол. наук. – М.,

1995. – 22 с.

 Рабинович В.Л. Алхимический миф и химеры собора Парижской Богоматери (К проблеме сопоставления) // Заблуждающийся разум? Многообразие вненаучного знания. – М., 1990. –

С. 97–116.

 Сафронова Н.Н. Виктор Гюго. – М., 1989. – 201 с.

 

Темы рефератов и докладов

 

 Своеобразие сборника В. Гюго «Оды и другие стихотворения». В. Гюго – реформатор оды.

 Образная система и «местный колорит» баллад В. Гюго.

 Тема Поэта в лирике В. Гюго.

 Своеобразие цикла политических стихов В. Гюго «Воз-

мездие».

 Многообразие чувств и лирических состояний в сборнике стихов В. Гюго «Созерцания».

 Романтический театр В. Гюго. Своеобразие В. Гюго-дра-матурга.

 Предисловие к драме «Кромвель» как манифест романтической драматургии (драма и драматизм в понимании В. Гюго; критика «единств» классицизма; В. Гюго об исторической изменчивости идеала прекрасного и о свободе творчества; теория гротеска; контраст; «местный колорит»; проблема литературного языка). Манифест В. Гюго и эстетическая теория раннего французского романтизма.

 «Эрнани» В. Гюго – образец романтической драмы (проблема единства действия в «Эрнани»; приемы гротеска и контраста; «местный колорит»; мелодраматизм в «Эрнани»; способы создания героев в «Эрнани»; проблема романтического героя; эволюция образа короля).

 «Эрнани» В. Гюго в творчестве А.С. Пушкина.

 «Театральность» романа В. Гюго «Собор Парижской Богоматери».

 Символика и контраст в обрисовке действующих лиц в романе В. Гюго «Отверженные».

 Идейно-выразительная функция авторских отступлений в романе В. Гюго «Отверженные».

 Синтез жанров в романе В. Гюго «Отверженные».

 

●●●